Новости раздела Хранители
Интервью с заведующим художественно-постановочной частью Театра Драмы г. Екатеринбурга Куневичем Борисом Николаевичем.
День памяти жертв геноцида советского народа во время Великой Отечественной войны 1941–1945.
К 81-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне.
Публикации раздела Хранители
ПРОИСХОЖДЕНИЕ
Интервью с заведующим художественно-постановочной частью Театра Драмы г. Екатеринбурга Куневичем Борисом Николаевичем.
Интервью было записано в июле 2007 года
Борис Николаевич Куневич – заведующий художественно-постановочной частью Театра Драмы, работает он в нём с 1964 года.
- Борис Николаевич, в некоторых источниках написано, что Театр Драмы был основан в 1930 году, это правильно?
- Нет, неправильно. Театр был основан в 1932 году. Тогда он носил имя ТРАМ – театр рабочей молодёжи. Находился он на улице Вайнера, 10. Это было двухэтажное здание магазина, к которому были пристроены театральное фойе и сценическая коробка, где были расположены вся техника, механика и электрика, нужные для театра. Естественно были пристроены карманы и складские помещения для хранения декораций и театрального имущества. Колосниковое хозяйство, подъёмно-опускное оборудование (тогда оно было ручным), расчёт высот были выполнены по существующим в то время стандартам.
- Мне интересно узнать подробнее, были ли в театре пожары за время его существования, и расскажите, пожалуйста, о противопожарном оборудовании театра.
- В старом здании театра была насосная система пожаротушения. Она называется также дренчерной системой. Что это означает? По всем помещениям в театре были проведены сухотрубы: под колосниковой решёткой, под рабочими галереями, в трюме, во всех пожароопасных местах. Это такие трубы, в которых проделаны отверстия, на которых стоят форсунки, и когда по трубам подаётся вода под давлением, допустим 5 атмосфер, они начинают распылять эту воду. Раньше не было датчиков дыма или возгорания, и система приводилась в действие вручную. Вахтёры, отвечающие за пожарную безопасность, увидев возгорание, включали насос. Также в театре был противопожарный занавес, это обязательно, если количество мест в зрительном зале превышает 600. В том здании противопожарный занавес мы строили сами, он весил полторы тонны. А здесь, в новом - 16 тонн! Тот старый мы опускали и поднимали вручную, лебёдками с противовесом. Так вот, вахтёр бежал к пульту, так скажем, управления пожарной системой, и включал насос, вода под давлением переполняла трубы и начинала выходить через отверстия.
- Борис Николаевич, в некоторых источниках написано, что Театр Драмы был основан в 1930 году, это правильно?
- Нет, неправильно. Театр был основан в 1932 году. Тогда он носил имя ТРАМ – театр рабочей молодёжи. Находился он на улице Вайнера, 10. Это было двухэтажное здание магазина, к которому были пристроены театральное фойе и сценическая коробка, где были расположены вся техника, механика и электрика, нужные для театра. Естественно были пристроены карманы и складские помещения для хранения декораций и театрального имущества. Колосниковое хозяйство, подъёмно-опускное оборудование (тогда оно было ручным), расчёт высот были выполнены по существующим в то время стандартам.
- Мне интересно узнать подробнее, были ли в театре пожары за время его существования, и расскажите, пожалуйста, о противопожарном оборудовании театра.
- В старом здании театра была насосная система пожаротушения. Она называется также дренчерной системой. Что это означает? По всем помещениям в театре были проведены сухотрубы: под колосниковой решёткой, под рабочими галереями, в трюме, во всех пожароопасных местах. Это такие трубы, в которых проделаны отверстия, на которых стоят форсунки, и когда по трубам подаётся вода под давлением, допустим 5 атмосфер, они начинают распылять эту воду. Раньше не было датчиков дыма или возгорания, и система приводилась в действие вручную. Вахтёры, отвечающие за пожарную безопасность, увидев возгорание, включали насос. Также в театре был противопожарный занавес, это обязательно, если количество мест в зрительном зале превышает 600. В том здании противопожарный занавес мы строили сами, он весил полторы тонны. А здесь, в новом - 16 тонн! Тот старый мы опускали и поднимали вручную, лебёдками с противовесом. Так вот, вахтёр бежал к пульту, так скажем, управления пожарной системой, и включал насос, вода под давлением переполняла трубы и начинала выходить через отверстия.
- А где для этого брали воду?
- И в том здании и в этом подводили две нитки: городские нитки, объёмом где-то, чтобы не соврать миллиметров 400-600; трубы такие были, которые подавали воду к зданию театра. Но в 1967 году, когда я был уже заместителем директора, пожарники обязали нас построить пожарный водоём. Он был на 200 м³. У дренчерной системы были вентили, которые позволяли перекрыть трубы на участках, где нет возгорания и, таким образом, направить усилия на очаг возгорания и не заливать зря другие помещения. Пожаров у нас не было, были возгорания. Одно возгорание было в кармане, это был умышленный поджог. Его я никогда не забуду! Я только купил себе кроличью шапку, новая, дефицит тогда был. Прихожу в театр, горит карман! Я вернулся с обеда. Ну я в этой шапке – в огонь, а там дренчер поливает. Ну, короче говоря…
- Вам не до шапки было!
- Да-а! (смеётся) Ну, в общем, я считаю, если не будь дренчера, карман бы сгорел напрочь. Он поливает, пока поступает вода, плюс у нас было ещё два гидранта, и всё обошлось. Другое возгорание, на сцене, произошло при подготовке спектакля «Гамлет». Загорелось не от проводки, и мы так и не смогли установить, что послужило причиной. Помню, убыток составил всего 170 рублей, а декорации сгорели только наполовину. Пожарники приехали, залили всё водой, но мы смогли, к счастью, всё восстановить.
- Как вы следили за готовностью системы пожаротушения?
- Каждый год мы полностью снимали одежду сцены и запускали где-то на три минуты дренчерную систему. Чтобы форсунки не забивались, мы прогоняли воду по трубам и проверяли всё ли в порядке. Пожарные подписывали акт, о том, что дренчерная система пожаротушения соответствует правилам.
- Когда было построено новое здание театра, и чем отличается новая система пожаротушения?
- В новое здание мы переехали в 1991 году. Строили его 17 лет при Борисе Николаевиче Ельцине, бывшем тогда секретарём обкома партии Свердловской области. Конечно, за время строительства оно устарело по всем канонам. Сейчас существуют сцены трансформирующиеся, поднимающиеся, переворачивающиеся и т.д. Долгое время оно было неуютным, но сейчас с приходом нового директора, мы начинаем постепенно обживаться. Что касается системы пожаротушения, то она, можно сказать, не достаточно совершенна, я думаю, система оповещения о пожаре. Мы пользуемся наполовину дренчерной, наполовину сплинклерной системами. Сверху пожарного занавеса пущен дренчер, чтобы охлаждать его. То есть дренчер работает принудительно, а сплинклер включается от датчиков - ридов. Сплинклеры – это трубы, заполненные водой, с постоянным давлением в них. Так вот, пока температура датчика не станет 72º, сплинклер не сработает.
- И в том здании и в этом подводили две нитки: городские нитки, объёмом где-то, чтобы не соврать миллиметров 400-600; трубы такие были, которые подавали воду к зданию театра. Но в 1967 году, когда я был уже заместителем директора, пожарники обязали нас построить пожарный водоём. Он был на 200 м³. У дренчерной системы были вентили, которые позволяли перекрыть трубы на участках, где нет возгорания и, таким образом, направить усилия на очаг возгорания и не заливать зря другие помещения. Пожаров у нас не было, были возгорания. Одно возгорание было в кармане, это был умышленный поджог. Его я никогда не забуду! Я только купил себе кроличью шапку, новая, дефицит тогда был. Прихожу в театр, горит карман! Я вернулся с обеда. Ну я в этой шапке – в огонь, а там дренчер поливает. Ну, короче говоря…
- Вам не до шапки было!
- Да-а! (смеётся) Ну, в общем, я считаю, если не будь дренчера, карман бы сгорел напрочь. Он поливает, пока поступает вода, плюс у нас было ещё два гидранта, и всё обошлось. Другое возгорание, на сцене, произошло при подготовке спектакля «Гамлет». Загорелось не от проводки, и мы так и не смогли установить, что послужило причиной. Помню, убыток составил всего 170 рублей, а декорации сгорели только наполовину. Пожарники приехали, залили всё водой, но мы смогли, к счастью, всё восстановить.
- Как вы следили за готовностью системы пожаротушения?
- Каждый год мы полностью снимали одежду сцены и запускали где-то на три минуты дренчерную систему. Чтобы форсунки не забивались, мы прогоняли воду по трубам и проверяли всё ли в порядке. Пожарные подписывали акт, о том, что дренчерная система пожаротушения соответствует правилам.
- Когда было построено новое здание театра, и чем отличается новая система пожаротушения?
- В новое здание мы переехали в 1991 году. Строили его 17 лет при Борисе Николаевиче Ельцине, бывшем тогда секретарём обкома партии Свердловской области. Конечно, за время строительства оно устарело по всем канонам. Сейчас существуют сцены трансформирующиеся, поднимающиеся, переворачивающиеся и т.д. Долгое время оно было неуютным, но сейчас с приходом нового директора, мы начинаем постепенно обживаться. Что касается системы пожаротушения, то она, можно сказать, не достаточно совершенна, я думаю, система оповещения о пожаре. Мы пользуемся наполовину дренчерной, наполовину сплинклерной системами. Сверху пожарного занавеса пущен дренчер, чтобы охлаждать его. То есть дренчер работает принудительно, а сплинклер включается от датчиков - ридов. Сплинклеры – это трубы, заполненные водой, с постоянным давлением в них. Так вот, пока температура датчика не станет 72º, сплинклер не сработает.
- По-моему, это слишком долго, ведь датчики обычно устанавливаются на высоте, и пока температура поднимется…
- Верно, обратите внимание на наши карманы, они высотой 9-10 метров. Там всё сгорит, пока температура дойдёт до этой высоты!
- А нельзя ли датчик прикрепить ниже?
- Нет, я ношу семиметровые декорации, могу зацепить и повредить его. Существуют световые датчики, реагирующие на пламя, которые мы хотели бы установить, но в силу дороговизны и того, что для их установки следовало бы изменять полностью всю систему пожаротушения, наше руководство медлит с их приобретением.
- Был ли пожар в новом здании?
- Да. 12 июня 1997 года, последний звонок, в 12 часов ночи должен был начаться концерт на сцене нашего театра. Была устроена великолепная сцена, много детей у входа. Я следил за этим мероприятием: свет, музыка, костюмы и пр. – всё лежало на моих плечах. Всё было готово, без десяти двенадцать я прошёл по сцене – отличное освещение, ни запаха, ничего не было. Захожу в рабочую комнату и не успел сказать двух фраз персоналу, как послышался крик: «На сцене пожар!» этим же путём бегу на сцену, а там по кругу носится огненный смерч.
- А почему так? По кругу, смерч?
- Бог его знает! Дымовые люки были закрыты, занавес закрыт, видимо сверху была естественная вентиляция, тянуло воздух к верху.
- Что же горело?
- Одежда сцены. У нас было много теней, был бархат, была белая одежда, ткани. Все они, кстати, были пропитаны, но когда пожар, не помогает ничего, даже металл сгорает.
- Неужели пропитка так неэффективна?
- Она помогает при возгорании, т.е. пропитанные ткани не займутся одна от другой. Так вот, выбежали рабочие, начали опускать горящие части одежды, чтобы огонь не перешёл на колосники, они ведь деревянные. Благодаря тому, что рабочие успели вовремя опустить все штанкеты с тканями, мы смогли избежать крупного пожара. Высота да колосников у нас 28м, а кулисы 12м высотой. Представляете, если бы всё это загорелось? Загорелись бы колосники! Также мы успели опустить противопожарный занавес, он опускается за 37 секунд. Но если бы мы действовали по инструкции, в которой написано: при возгорании открывать дымовые люки; и открыли бы их, представляете, какая бы пошла тяга туда? Все бы колосники сгорели, и мы бы открылись лет через пять.
- Тогда почему в инструкции пишут такие правила?
- Вот так. Думаю, нам повезло. У нас обгорела часть одежды сцены, половина занавеса и, конечно, планшет. Но, через пять дней мы уже работали. Представление в тот день на сцене отменилось, но в фойе оно проходило. Что касается инструкции, я не пожарник, но мой опыт говорит о том, что при использовании противопожарного занавеса зрители отсекаются от сцены, включаются дренчерная и сплинклерная системы, идёт орошение сверху… Открытие люков я считаю нецелесообразным, т.к. это усилит воздушную тягу и может придать силу огню.
- Что бы Вы хотели заменить в пожарно-технических средствах театра?
- Из стационарных, думаю, ничего. У нас есть водоём на 600м³, системы в порядке, я доволен. Только вот огнетушители у нас углекислотные ОУ-5, они маломощные, тяжёлые и женщина с ними вряд ли справится. А есть ОУ-70, на тележечке…
- С ним женщина справится?
- Да там на тележечке подкатила, открыла вентиль и только поливай! Эти же нужно в руках держать, но и в стрессовой ситуации, даже если люди инструктированные, возьмутся не там, температура очень высокая, можно руки обжечь. Но пожарные остановились на них.
- Почему именно Вы лучше всех знаете о противопожарной системе театра? Ведь Вы – заведующий ХПЧ?
- Я знаю лучше всех историю театра, т.к. я один из самых старых его работников, а с пожарной системой я работал три года. Непосредственно техническое оборудование готовят и отвечают за него другие люди. По штатному расписанию у нас есть два слесаря не ниже шестого разряда и два электрика, отвечающие за электронную систему. Их начальник – это главный инженер, в его обязанности входит контроль за всей механикой и электрикой.
- Чтобы стать специалистом, как Вы, где и чему надо учиться?
- Тут главное – любить театр. Специального образования у меня нет. Когда-то я пытался учиться в театральной студии, но у меня не получилось. После, я познакомился с Николаем Николаевичем Готтихом, в то время он был завпостом МХТ. Это самый мудрый, самый древний, самый знающий завпост в тогдашнем СССР. Я с ним встречался раз пять. Здесь театр давал мне командировку на неделю – на две, и я с ним за руку ходил. У Готтиха в подчинении было пять завпостов, среди них он был главным. Это пожилой, старой закалки интеллигент, очень с ним было интересно. Он показывал мастерские, сцену, рассказывал о постановках. Помню его слова: «Ты знаешь, что в театре низкий заработок. Если ты любишь театр и будешь внимателен ко всему, что в нём происходит и ко всем, с кем работаешь, у тебя всё получится». И на протяжении сорока с лишним лет…
- Получается!
- Верно, обратите внимание на наши карманы, они высотой 9-10 метров. Там всё сгорит, пока температура дойдёт до этой высоты!
- А нельзя ли датчик прикрепить ниже?
- Нет, я ношу семиметровые декорации, могу зацепить и повредить его. Существуют световые датчики, реагирующие на пламя, которые мы хотели бы установить, но в силу дороговизны и того, что для их установки следовало бы изменять полностью всю систему пожаротушения, наше руководство медлит с их приобретением.
- Был ли пожар в новом здании?
- Да. 12 июня 1997 года, последний звонок, в 12 часов ночи должен был начаться концерт на сцене нашего театра. Была устроена великолепная сцена, много детей у входа. Я следил за этим мероприятием: свет, музыка, костюмы и пр. – всё лежало на моих плечах. Всё было готово, без десяти двенадцать я прошёл по сцене – отличное освещение, ни запаха, ничего не было. Захожу в рабочую комнату и не успел сказать двух фраз персоналу, как послышался крик: «На сцене пожар!» этим же путём бегу на сцену, а там по кругу носится огненный смерч.
- А почему так? По кругу, смерч?
- Бог его знает! Дымовые люки были закрыты, занавес закрыт, видимо сверху была естественная вентиляция, тянуло воздух к верху.
- Что же горело?
- Одежда сцены. У нас было много теней, был бархат, была белая одежда, ткани. Все они, кстати, были пропитаны, но когда пожар, не помогает ничего, даже металл сгорает.
- Неужели пропитка так неэффективна?
- Она помогает при возгорании, т.е. пропитанные ткани не займутся одна от другой. Так вот, выбежали рабочие, начали опускать горящие части одежды, чтобы огонь не перешёл на колосники, они ведь деревянные. Благодаря тому, что рабочие успели вовремя опустить все штанкеты с тканями, мы смогли избежать крупного пожара. Высота да колосников у нас 28м, а кулисы 12м высотой. Представляете, если бы всё это загорелось? Загорелись бы колосники! Также мы успели опустить противопожарный занавес, он опускается за 37 секунд. Но если бы мы действовали по инструкции, в которой написано: при возгорании открывать дымовые люки; и открыли бы их, представляете, какая бы пошла тяга туда? Все бы колосники сгорели, и мы бы открылись лет через пять.
- Тогда почему в инструкции пишут такие правила?
- Вот так. Думаю, нам повезло. У нас обгорела часть одежды сцены, половина занавеса и, конечно, планшет. Но, через пять дней мы уже работали. Представление в тот день на сцене отменилось, но в фойе оно проходило. Что касается инструкции, я не пожарник, но мой опыт говорит о том, что при использовании противопожарного занавеса зрители отсекаются от сцены, включаются дренчерная и сплинклерная системы, идёт орошение сверху… Открытие люков я считаю нецелесообразным, т.к. это усилит воздушную тягу и может придать силу огню.
- Что бы Вы хотели заменить в пожарно-технических средствах театра?
- Из стационарных, думаю, ничего. У нас есть водоём на 600м³, системы в порядке, я доволен. Только вот огнетушители у нас углекислотные ОУ-5, они маломощные, тяжёлые и женщина с ними вряд ли справится. А есть ОУ-70, на тележечке…
- С ним женщина справится?
- Да там на тележечке подкатила, открыла вентиль и только поливай! Эти же нужно в руках держать, но и в стрессовой ситуации, даже если люди инструктированные, возьмутся не там, температура очень высокая, можно руки обжечь. Но пожарные остановились на них.
- Почему именно Вы лучше всех знаете о противопожарной системе театра? Ведь Вы – заведующий ХПЧ?
- Я знаю лучше всех историю театра, т.к. я один из самых старых его работников, а с пожарной системой я работал три года. Непосредственно техническое оборудование готовят и отвечают за него другие люди. По штатному расписанию у нас есть два слесаря не ниже шестого разряда и два электрика, отвечающие за электронную систему. Их начальник – это главный инженер, в его обязанности входит контроль за всей механикой и электрикой.
- Чтобы стать специалистом, как Вы, где и чему надо учиться?
- Тут главное – любить театр. Специального образования у меня нет. Когда-то я пытался учиться в театральной студии, но у меня не получилось. После, я познакомился с Николаем Николаевичем Готтихом, в то время он был завпостом МХТ. Это самый мудрый, самый древний, самый знающий завпост в тогдашнем СССР. Я с ним встречался раз пять. Здесь театр давал мне командировку на неделю – на две, и я с ним за руку ходил. У Готтиха в подчинении было пять завпостов, среди них он был главным. Это пожилой, старой закалки интеллигент, очень с ним было интересно. Он показывал мастерские, сцену, рассказывал о постановках. Помню его слова: «Ты знаешь, что в театре низкий заработок. Если ты любишь театр и будешь внимателен ко всему, что в нём происходит и ко всем, с кем работаешь, у тебя всё получится». И на протяжении сорока с лишним лет…
- Получается!
- Расскажите, пожалуйста, о своей семье? Почему говорят, что Вы с пяти лет в театре?
- Всё началось с моего отца. Он был хорошим слесарем, участвовал в строительстве Уралмаш-завода. Но, к сожалению, получил производственную травму, и врачи запретили ему продолжать там работать. По объявлению он пришёл в ТРАМ работать простым рабочим в 1932 году. Впоследствии он стал главным машинистом сцены. Он, моя мама, которая была реквизитором, дядя (заместитель и помощник отца), даже моя тётя, работавшая в театре уборщицей, отработали в театре по сорок с лишним лет! Конечно, мы, дети, а нас в семье семеро детей, были всегда при театре, особенно после того, как отцу дали комнату во дворе театра площадью всего 14м². вот там мы и прожили с 1945 года по 1962 год, пока я не получил квартиру. Все семь человек, мы работали в театре.
- Спасибо Вам огромное за интереснейшую беседу!
P.S. Борис Николаевич хранит дома уникальный альбом со всеми фотографиями, вырезками из газет, публикациями, документами, связанными с постановками, собранными за время существования театра. Это прекрасный и подробный архив, созданный с любовью и заботой.
- Всё началось с моего отца. Он был хорошим слесарем, участвовал в строительстве Уралмаш-завода. Но, к сожалению, получил производственную травму, и врачи запретили ему продолжать там работать. По объявлению он пришёл в ТРАМ работать простым рабочим в 1932 году. Впоследствии он стал главным машинистом сцены. Он, моя мама, которая была реквизитором, дядя (заместитель и помощник отца), даже моя тётя, работавшая в театре уборщицей, отработали в театре по сорок с лишним лет! Конечно, мы, дети, а нас в семье семеро детей, были всегда при театре, особенно после того, как отцу дали комнату во дворе театра площадью всего 14м². вот там мы и прожили с 1945 года по 1962 год, пока я не получил квартиру. Все семь человек, мы работали в театре.
- Спасибо Вам огромное за интереснейшую беседу!
P.S. Борис Николаевич хранит дома уникальный альбом со всеми фотографиями, вырезками из газет, публикациями, документами, связанными с постановками, собранными за время существования театра. Это прекрасный и подробный архив, созданный с любовью и заботой.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ
ПОМНИТЬ ВЕЧНО!
Ко Дню памяти жертв геноцида советского народа в период
Великой Отечественной войны 1941–1945.
Великой Отечественной войны 1941–1945.
29 декабря 2025 года Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин подписал Федеральный закон №523-ФЗ «О внесении изменений в статью 11 Федерального закона «О днях воинской славы и памятных датах России». Этим изменением была установлена новая памятная дата: 19 апреля – День памяти жертв геноцида советского народа в период Великой Отечественной войны 1941–1945.
Почему был выбран именно этот день? 19 апреля 1943 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР № 39 «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников». Появление этого документа было первым фактом признания целенаправленной и масштабной политики нацистов и их пособников по уничтожению мирного населения на оккупированной территории и наказуемости таких преступлений.
Почему был выбран именно этот день? 19 апреля 1943 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР № 39 «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников». Появление этого документа было первым фактом признания целенаправленной и масштабной политики нацистов и их пособников по уничтожению мирного населения на оккупированной территории и наказуемости таких преступлений.
Указу №39 предшествовало множество трагических бесчеловечных событий, шла жестокая кровопролитная война с врагом, который вторгся на нашу землю и привёл с собой полчища вооружённых варваров, имевших целью разорить нашу страну, разобщить единство народов её населяющих, уничтожить нашу культуру, науку, промышленность, а главное истребить людей, не щадя никого, не имея никаких моральных принципов, не думая о неотвратимости возмездия и наказания за злодеяния.
27 апреля 1942 Народный Комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов направил всем послам и посланникам стран, с которыми СССР имел дипломатические отношения, ноту «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления». На портале Национальной электронной библиотеки в разделе «Книжные памятники» представлена цифровая копия текстового печатного издания Ноты В.М. Молотова. Полностью прочитать документ рекомендуем по этой ссылке: https://kp.rusneb.ru/item/material/nota-narodnogo-komissara-inostrannyh-del-tov-v-m-molotova-o-chudovishchnyh-zlodeyaniyah-zverstvah-i-nasiliyah-nemecko-fashistskih-zahvatchikov-v-okkupirovannyh-sovetskih-rayonah-i-ob-otvetstvennosti-germanskogo-pravitelstva-i-komandovaniya-za-eti-prestupleniya
27 апреля 1942 Народный Комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов направил всем послам и посланникам стран, с которыми СССР имел дипломатические отношения, ноту «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления». На портале Национальной электронной библиотеки в разделе «Книжные памятники» представлена цифровая копия текстового печатного издания Ноты В.М. Молотова. Полностью прочитать документ рекомендуем по этой ссылке: https://kp.rusneb.ru/item/material/nota-narodnogo-komissara-inostrannyh-del-tov-v-m-molotova-o-chudovishchnyh-zlodeyaniyah-zverstvah-i-nasiliyah-nemecko-fashistskih-zahvatchikov-v-okkupirovannyh-sovetskih-rayonah-i-ob-otvetstvennosti-germanskogo-pravitelstva-i-komandovaniya-za-eti-prestupleniya
С первых дней начала Великой Отечественной войны на фронт добровольцами отправились писатели, поэты, художники, фотокорреспонденты, кинохроникёры, издатели фронтовых и центральных газет и журналов. Они стали свидетелями, очевидцами сражений войны от обороны, до освобождения и Великой Победы вместе с нашими красноармейцами и полководцами! Все они имели воинские звания и должности, чаще комиссаров и политработников, а когда требовалось, сами брали оружие в руки и храбро воевали. Видели и фиксировали последствия зверств гитлеровцев на освобождённых землях, узников концлагерей и лагерей с военнопленными, угнанных в рабство наших соотечественников, сожжённые и разрушенные города, сёла и деревни, участвовали в судебных процессах над нацистскими преступниками. Памятная доска с именами московских писателей, погибших на фронтах Великой Отечественной войны, установлена в историческом здании Центрального дома литераторов на Поварской улице в Москве. Многие студенты Московского института философии, литературы и искусства (ИФЛИ) защищали нашу Родину в Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН) вместе с прославленными разведчиками и партизанами.
фото Происхождение
17 марта 1943 года, за месяц до издания Указа №39, в газете «Красная звезда» был напечатан очерк Константина Михайловича Симонова «На старой смоленской дороге». А сам город Смоленск был освобождён полностью позднее – 25 сентября 1943 года. Проиллюстрируем освобождение Смоленской земли работами ровесника Симонова – фотографа Михаила Ивановича Савина. Михаил Савин делал свои бесценные ныне фотоснимки всю войну, будучи корреспондентом «Красноармейской правды» Белорусского военного округа, закончив её в Берлине в звании старшего лейтенанта. За съёмку освобождения Смоленска в 1943 году Савин был награжден медалью «За отвагу» – самой почётной солдатской наградой.
К. Симонов "На старой смоленской дороге" газета "Красная звезда" 17 марта 1943 г., среда. № 63 (5434)
Смоленщина, её дороги, её белые березы, её деревеньки на низких пригорках, как много говорят они сердцу! И хотя я родился далеко отсюда, но именно эти места кажутся мне самыми родными, самыми милыми на всей нашей земле. Должно быть это потому, что начинать войну мне приходилось именно здесь, на этих дорогах, и самая большая горечь, какая бывает в жизни, - горечь утраты родной земли, - застигла меня именно здесь, на Смоленщине. Здесь я проезжал через деревни и знал, что через час по этим пыльным улицам пройдут немцы. Здесь, оборачиваясь назад, я видел колосившиеся нивы, о которых знал, что уже не мы их сожнем. Здесь, остановив машину для того, чтобы напиться у колодца воды, я не мог найти в себе силы посмотреть прямо в глаза крестьянкам, потому что в глазах их был немой и скорбный вопрос: «Неужели уходите?» И нечего было им ответить, кроме горького «да».
С особенной болью, которая с тех пор живет во мне, не оставляя ни на минуту, я вспоминаю деревенские кладбища. В Смоленщине они обычно бывают рядом с деревенькой, на холмике, под старыми раскидистыми деревьями. Деревенька маленькая – 20–30 избёнок, – а кладбище большое. Много, много старых, потемневших от непогод крестов... И когда смотришь на такой деревенский погост, чувствуешь, сколько поколений легло здесь в могилы, в свою землю, рядом со своими дедовскими и прадедовскими избами, чувствуешь, какая это древняя, какая это наша земля, как невозможно отдать ее, невозможно так же, как невозможно вырвать у себя сердце и захотеть после этого все-таки жить. Я говорю о себе, но знаю, что то же самое чувство испытали все, кто отступал почти два года назад по смоленским дорогам. Больше того, я знаю, что всех нас никогда не покидала уверенность, что мы вернемся сюда. Мы не верили в то, что можем умереть, не вернувшись сюда, не пройдя еще раз по этим местам, где всё так просто, так обычно и в то же время чудесно, потому что разве есть что-нибудь прекраснее этих зеленеющих весной и желтеющих осенью березовых лесов Смоленщины, этих далеко уходящих проселочных дорог, этих широких ржаных полей, прозрачной воды рек и зеленой травы лугов.
Где бы я ни был с тех пор, в полевой сумке, среди карт то того, то другого участка фронта, я всегда возил с собой одну карту, казалось бы, не нужную. Это не карта издания Генерального штаба, — это старая школьная карта Смоленской области, которую, не имея никакой другой, я купил на вторую неделю войны в книжном магазине в одном из маленьких, тогда прифронтовых, городов. В октябре 1941 года она стала ненужной, - мы ушли из Смоленщины, - но я положил эту карту в сумку, и вот она, потертая и порванная на сгибах, лежит сейчас передо мной. Сколько раз за полтора года я вынимал ее и клал перед собой и смотрел на ее зеленую поверхность, на черные полоски дорог и голубые ниточки рек. И я видел уже не карту, а эти дороги и реки, и зелень лесов, и желтизну полей. Я пробовал закрыть глаза и представить себе, как я опять проезжаю по деревням, из которых мы уходили, как улыбаются уже другой, не той, грустной, прежней улыбкой женщины, с которыми мы прощались, как выходит из ворот седой старик и, прикрыв от солнца глаза козырьком, прищурясь, смотрит на проезжающие машины.
И вот эта карта, наконец, понадобилась. Я вытащил ее из дальнего отделения сумки, подклеил сгибы и, сев в машину, разложил на коленях. Но как передать словами ту печаль, которая охватывает сердце, когда возвращаешься в места, которые любил до слез и которые изменились так, что трудно поверить, что могут так измениться земля, лес, поле, дорога - всё, что открывается перед твоими глазами. Земли Смоленщины стали почти пустыней. Редко-редко на дороге попадется согнувшаяся старуха, везущая за собою санки, на которых сложены два узла и торчит медная крышка самовара, всё, что осталось от дома, от скарба, от жизни, какой она когда-то была.
Мы проезжаем одну деревню за другой, и те, кто остался жив, те, кого не увели в далекое рабство, стоят посреди своих опустевших дворов, над развалинами своих изб. И даже позы у этих людей какие-то одинаковые, похожие друг на друга: безмолвное недоумение, сложенные на груди руки, опущенная голова, взгляд, ищущий хотя бы следов жилища, хотя бы следов того, что здесь когда-то было.
С особенной болью, которая с тех пор живет во мне, не оставляя ни на минуту, я вспоминаю деревенские кладбища. В Смоленщине они обычно бывают рядом с деревенькой, на холмике, под старыми раскидистыми деревьями. Деревенька маленькая – 20–30 избёнок, – а кладбище большое. Много, много старых, потемневших от непогод крестов... И когда смотришь на такой деревенский погост, чувствуешь, сколько поколений легло здесь в могилы, в свою землю, рядом со своими дедовскими и прадедовскими избами, чувствуешь, какая это древняя, какая это наша земля, как невозможно отдать ее, невозможно так же, как невозможно вырвать у себя сердце и захотеть после этого все-таки жить. Я говорю о себе, но знаю, что то же самое чувство испытали все, кто отступал почти два года назад по смоленским дорогам. Больше того, я знаю, что всех нас никогда не покидала уверенность, что мы вернемся сюда. Мы не верили в то, что можем умереть, не вернувшись сюда, не пройдя еще раз по этим местам, где всё так просто, так обычно и в то же время чудесно, потому что разве есть что-нибудь прекраснее этих зеленеющих весной и желтеющих осенью березовых лесов Смоленщины, этих далеко уходящих проселочных дорог, этих широких ржаных полей, прозрачной воды рек и зеленой травы лугов.
Где бы я ни был с тех пор, в полевой сумке, среди карт то того, то другого участка фронта, я всегда возил с собой одну карту, казалось бы, не нужную. Это не карта издания Генерального штаба, — это старая школьная карта Смоленской области, которую, не имея никакой другой, я купил на вторую неделю войны в книжном магазине в одном из маленьких, тогда прифронтовых, городов. В октябре 1941 года она стала ненужной, - мы ушли из Смоленщины, - но я положил эту карту в сумку, и вот она, потертая и порванная на сгибах, лежит сейчас передо мной. Сколько раз за полтора года я вынимал ее и клал перед собой и смотрел на ее зеленую поверхность, на черные полоски дорог и голубые ниточки рек. И я видел уже не карту, а эти дороги и реки, и зелень лесов, и желтизну полей. Я пробовал закрыть глаза и представить себе, как я опять проезжаю по деревням, из которых мы уходили, как улыбаются уже другой, не той, грустной, прежней улыбкой женщины, с которыми мы прощались, как выходит из ворот седой старик и, прикрыв от солнца глаза козырьком, прищурясь, смотрит на проезжающие машины.
И вот эта карта, наконец, понадобилась. Я вытащил ее из дальнего отделения сумки, подклеил сгибы и, сев в машину, разложил на коленях. Но как передать словами ту печаль, которая охватывает сердце, когда возвращаешься в места, которые любил до слез и которые изменились так, что трудно поверить, что могут так измениться земля, лес, поле, дорога - всё, что открывается перед твоими глазами. Земли Смоленщины стали почти пустыней. Редко-редко на дороге попадется согнувшаяся старуха, везущая за собою санки, на которых сложены два узла и торчит медная крышка самовара, всё, что осталось от дома, от скарба, от жизни, какой она когда-то была.
Мы проезжаем одну деревню за другой, и те, кто остался жив, те, кого не увели в далекое рабство, стоят посреди своих опустевших дворов, над развалинами своих изб. И даже позы у этих людей какие-то одинаковые, похожие друг на друга: безмолвное недоумение, сложенные на груди руки, опущенная голова, взгляд, ищущий хотя бы следов жилища, хотя бы следов того, что здесь когда-то было.
У въезда в то, что когда-то было городом Вязьмой, во дворе, среди пепелища, похожего на тысячи других пепелищ, стоят двое старик и старуха. В яме, накрытой соломой, плачет ребенок ушедшего на войну сына. Старуха на маленькой железной печке, поставленной прямо на землю, печет просяные лепешки. Семидесятилетний старик, пятьдесят лет своей жизни проработавший на железной дороге здесь, в Вязьме, начинает рассказывать обо всём спокойно, медленно, не торопясь, так, как и полагается говорить степенному старому человеку, и в такт словам обтесывает горелое бревно, которое он намерен укрепить над входом в яму, где кричит ребенок, чтобы потом сделать хоть какое-нибудь подобие крыши. Он медленно обтесывает бревно и вдруг, не выдержав, с размаху яростно раз за разом вгоняет в него топор и уже не старческим, а злым, каким-то вдруг помолодевшим голосом, не стесняясь старухи, произносит длинное, заковыристое ругательство.
- Вот срублю это бревно, закрою яму, чтобы дите хоть в тепле было, и в армию уйду. Уйду. Не могу я здесь жить. Пусть старуха с дитём сидит. Против немцев уйду, чтоб их...
И он второй раз ругается, опять длинно, злобно, с бесконечной, неистребимой ненавистью. А жена стоит против него и мелко-мелко, по-старчески кивает головой. Внучонок заливается плачем в своей снежной яме, а кругом высятся трубы, трубы, трубы, бесконечные обгорелые трубы... И среди них видны впереди колокольни вяземских церквей с голубыми сквозными проломами прямо в небо, и причудливые обломки взорванных домов. Воздух кругом напоен гарью, дымом, и снег почернел так, как будто те, кто остался тут в живых, в знак скорби посыпали свою землю пеплом. Мы стоим на одной окраине и с нее насквозь видны снежные поля, идущие по ту сторону города, весь город виден насквозь, потому что он перестал быть городом.
Мокрая весенняя дорога уходит из Вязьмы на запад, к фронту. На холме, сразу же за городом, лежит огромное немецкое кладбище. Тысячи крестов аккуратно, по ранжиру, расставленных и разделенных на сектора, тянутся на многие сотни метров. Немцы похоронены по числам: их аккуратность позволяет нам узнать, какого числа, сколько мы их убили. Вот идет целая аллея, на которой похоронены кавалеры железного креста, и на каждом из крестов стоит одна и та же дата: «погиб 27.1.43 года». Нау16 Шилинг - 27.1, Герман Шумахер 27.1. Иоганн Шутц 27.1, Антон Радик 27.1, Ганс Эллер 27.1, Макс Герман - 27.1, Генрих Лаутентот 27.1, Пост Шульц 27.1. Следующий ряд датирован февралем, а дальше идут мартовские немцы, совсем недавние, и земля свежая, и кресты только что вбиты в нее. Этих убили уже тогда, когда оставшиеся в живых начали жечь дома и улицы Вязьмы.
Дорога уходит дальше, на запад. Она размокла, но ней тяжело ползут тракторы, волоча за собой орудия, и пехота идет неспешным, широким шагом бывалых солдат
Весеннее солнце пригревает спины. Вытирая пот с усталых лиц, идут пехотинцы, легко неся на плечах ставшие привычными автоматы, идут угрюмо, молчаливее, чем обычно. Народные страдания, окружающие их, сделали их молчаливыми.
Вот следующая за Вязьмой деревня, овраг, в котором лежат еще не похороненные, только вчера убитые немцами старики и женщины. Одна из них лежит, запрокинув голову, судорожным движением прижав к груди убитого ребенка.
- Вот срублю это бревно, закрою яму, чтобы дите хоть в тепле было, и в армию уйду. Уйду. Не могу я здесь жить. Пусть старуха с дитём сидит. Против немцев уйду, чтоб их...
И он второй раз ругается, опять длинно, злобно, с бесконечной, неистребимой ненавистью. А жена стоит против него и мелко-мелко, по-старчески кивает головой. Внучонок заливается плачем в своей снежной яме, а кругом высятся трубы, трубы, трубы, бесконечные обгорелые трубы... И среди них видны впереди колокольни вяземских церквей с голубыми сквозными проломами прямо в небо, и причудливые обломки взорванных домов. Воздух кругом напоен гарью, дымом, и снег почернел так, как будто те, кто остался тут в живых, в знак скорби посыпали свою землю пеплом. Мы стоим на одной окраине и с нее насквозь видны снежные поля, идущие по ту сторону города, весь город виден насквозь, потому что он перестал быть городом.
Мокрая весенняя дорога уходит из Вязьмы на запад, к фронту. На холме, сразу же за городом, лежит огромное немецкое кладбище. Тысячи крестов аккуратно, по ранжиру, расставленных и разделенных на сектора, тянутся на многие сотни метров. Немцы похоронены по числам: их аккуратность позволяет нам узнать, какого числа, сколько мы их убили. Вот идет целая аллея, на которой похоронены кавалеры железного креста, и на каждом из крестов стоит одна и та же дата: «погиб 27.1.43 года». Нау16 Шилинг - 27.1, Герман Шумахер 27.1. Иоганн Шутц 27.1, Антон Радик 27.1, Ганс Эллер 27.1, Макс Герман - 27.1, Генрих Лаутентот 27.1, Пост Шульц 27.1. Следующий ряд датирован февралем, а дальше идут мартовские немцы, совсем недавние, и земля свежая, и кресты только что вбиты в нее. Этих убили уже тогда, когда оставшиеся в живых начали жечь дома и улицы Вязьмы.
Дорога уходит дальше, на запад. Она размокла, но ней тяжело ползут тракторы, волоча за собой орудия, и пехота идет неспешным, широким шагом бывалых солдат
Весеннее солнце пригревает спины. Вытирая пот с усталых лиц, идут пехотинцы, легко неся на плечах ставшие привычными автоматы, идут угрюмо, молчаливее, чем обычно. Народные страдания, окружающие их, сделали их молчаливыми.
Вот следующая за Вязьмой деревня, овраг, в котором лежат еще не похороненные, только вчера убитые немцами старики и женщины. Одна из них лежит, запрокинув голову, судорожным движением прижав к груди убитого ребенка.
Над оврагом останавливается сапёрный взвод; сначала подходят первые двое, потом всё ближе и ближе начинают тесниться остальные. Немолодой рыжеусый сапёр долго, внимательно смотрит в овраг на мёртвую женщину с ребёнком. Потом, ни к кому не обращаясь, поправив на плече винтовку, говорит глуховатым простуженным голосом:
- Робёночка не пожалели...
И после долгой паузы повторяет:
- Робёночка не пожалели.
Он ничего не прибавляет к этим словам, – ни ругательств, ни крика негодования, ничего. Но за словами его чувствуется тяжелое, навсегда созревшее у него решение: не пожалеть их, тех, которые ребеночка не пожалели.
Из полусожжённой, разваленной хатёнки выходит навстречу сапёрам глубокий старик на костылях. Он с минуту глядит на то, как сапёры с миноискателями начинают расходиться в стороны от дороги и потом говорит надтреснутым голосом:
– Вы тут не ищите, сынки. Они не тут клали. Вон они где клали.
Он, тяжело опираясь на костыли, делает два десятка шагов и, опершись на один костыль, подняв другой, тычет им в сторону дороги.
...Еще одна деревня. Отсюда немцы только что ушли. В двух хатах, уцелевших среди общего пожарища, собрались все оставшиеся в живых. На деревянном сундуке сидит еще нестарая женщина с седыми волосами и, подперев руками голову, молча, не всхлипывая, плачет. Она не в силах него сказать, но дочка соседки курносая шестнадцатилетняя девчонка, час назад прибежавшая домой из леса, где прятался народ со всех окрестных сёл, отведя нас в сторону, начинает еще по-детски, торопливо, захлебываясь, рассказывать, что произошло:
Она потому плачет, что у ней сын убитый. Саша Иванов, её сын. Два дня назад убитый. Они на немцев напали, и немцы его убили, и ещё троих ребят. С нашей деревни его, а из Филина Ананьку и Ваську. И ещё одного, городского, из Вязьмы.
Она, всё так же продолжая торопиться, просто и бесхитростно рассказывает о том, как четверо русоволосых смоленских пареньков (старшему было семнадцать) узнали, что немцы через лес погонят взятых из деревень женщин и детей. У пареньков был один полуавтомат. винтовка и два нагана. Они решили сделать засаду в лесу и либо отбить детей у немцев, либо умереть. Сами ещё почти дети, они не могли помириться с тем, что немцы угоняют из родных деревень их младших братьев и сестер. Они сделали засаду, напали на немцев, кого-то убили, кого-то ранили, но в этом коротком неравном бою трое из них тоже погибли, а четвёртый с перебитыми ногами попал к немцам. Немцы долго тащили его по дороге, дотащили до деревни и там расстреляли.
Курносая девочка вдруг не выдерживает, всхлипывает и дрогнувшим голосом добавляет:
– Конечно, у них наганы. А ведь наганы, они далеко не стреляют. А у немцев пулеметы были. Вот их и убили. А это мать Сашкина. Она всё плачет.
За окном слышится скрип подъехавших саней. Седая женщина встает с сундука, вдруг выпрямляется и спокойным, твердым шагом, не опуская головы, не вытирая с лица слез, выходит на улицу. Она берет вожжи из рук приехавшего мальчика, так же прямо, не сгибаясь, садится в сани, и при общем молчании сани трогаются.
– Там на дороге лежит Сашка её, говорит девочка. — Вот она поехала теперь. Она его захоронить хочет.
По просёлочной дороге, среди минированных полей, воронок, поваленных столбов медленно сдут сани. Лошадью правит неподвижно, прямо сидящая на санях женщина со строгим, словно окаменевшим лицом. Крестьянка из-под Вязьмы, едущая за телом своего сына, она похожа на самую Россию, в безвестных снегах с непокрытой головой, со скорбью в глазах хоронящую своих погибших сыновей.
... Дороги уходят на запад. По ним движутся войска, и голые весенние леса взбегают на холмы и спускаются с них. Снег тает, освобождая от своего синеватого покрова несчастную, освобождённую, наконец, землю. И такая печаль охватывает сердце, такая скорбь о погибших людях, об опустошённой земле, что, кажется, печаль эта, глубокая, неистребимая, неутолимая, как карающая десница, когда-нибудь поднимется над подлой страной, выкормившей этих выродков, которые сейчас, теснимые нами, всё дальше отступают по снежным дорогам, уходящим на запад. А в ушах всё еще звучат слова сапёра: «Робёночка не пожалели», и я вижу его грозное каменное лицо в ту минуту, когда он произносит эти слова.
- Робёночка не пожалели...
И после долгой паузы повторяет:
- Робёночка не пожалели.
Он ничего не прибавляет к этим словам, – ни ругательств, ни крика негодования, ничего. Но за словами его чувствуется тяжелое, навсегда созревшее у него решение: не пожалеть их, тех, которые ребеночка не пожалели.
Из полусожжённой, разваленной хатёнки выходит навстречу сапёрам глубокий старик на костылях. Он с минуту глядит на то, как сапёры с миноискателями начинают расходиться в стороны от дороги и потом говорит надтреснутым голосом:
– Вы тут не ищите, сынки. Они не тут клали. Вон они где клали.
Он, тяжело опираясь на костыли, делает два десятка шагов и, опершись на один костыль, подняв другой, тычет им в сторону дороги.
...Еще одна деревня. Отсюда немцы только что ушли. В двух хатах, уцелевших среди общего пожарища, собрались все оставшиеся в живых. На деревянном сундуке сидит еще нестарая женщина с седыми волосами и, подперев руками голову, молча, не всхлипывая, плачет. Она не в силах него сказать, но дочка соседки курносая шестнадцатилетняя девчонка, час назад прибежавшая домой из леса, где прятался народ со всех окрестных сёл, отведя нас в сторону, начинает еще по-детски, торопливо, захлебываясь, рассказывать, что произошло:
Она потому плачет, что у ней сын убитый. Саша Иванов, её сын. Два дня назад убитый. Они на немцев напали, и немцы его убили, и ещё троих ребят. С нашей деревни его, а из Филина Ананьку и Ваську. И ещё одного, городского, из Вязьмы.
Она, всё так же продолжая торопиться, просто и бесхитростно рассказывает о том, как четверо русоволосых смоленских пареньков (старшему было семнадцать) узнали, что немцы через лес погонят взятых из деревень женщин и детей. У пареньков был один полуавтомат. винтовка и два нагана. Они решили сделать засаду в лесу и либо отбить детей у немцев, либо умереть. Сами ещё почти дети, они не могли помириться с тем, что немцы угоняют из родных деревень их младших братьев и сестер. Они сделали засаду, напали на немцев, кого-то убили, кого-то ранили, но в этом коротком неравном бою трое из них тоже погибли, а четвёртый с перебитыми ногами попал к немцам. Немцы долго тащили его по дороге, дотащили до деревни и там расстреляли.
Курносая девочка вдруг не выдерживает, всхлипывает и дрогнувшим голосом добавляет:
– Конечно, у них наганы. А ведь наганы, они далеко не стреляют. А у немцев пулеметы были. Вот их и убили. А это мать Сашкина. Она всё плачет.
За окном слышится скрип подъехавших саней. Седая женщина встает с сундука, вдруг выпрямляется и спокойным, твердым шагом, не опуская головы, не вытирая с лица слез, выходит на улицу. Она берет вожжи из рук приехавшего мальчика, так же прямо, не сгибаясь, садится в сани, и при общем молчании сани трогаются.
– Там на дороге лежит Сашка её, говорит девочка. — Вот она поехала теперь. Она его захоронить хочет.
По просёлочной дороге, среди минированных полей, воронок, поваленных столбов медленно сдут сани. Лошадью правит неподвижно, прямо сидящая на санях женщина со строгим, словно окаменевшим лицом. Крестьянка из-под Вязьмы, едущая за телом своего сына, она похожа на самую Россию, в безвестных снегах с непокрытой головой, со скорбью в глазах хоронящую своих погибших сыновей.
... Дороги уходят на запад. По ним движутся войска, и голые весенние леса взбегают на холмы и спускаются с них. Снег тает, освобождая от своего синеватого покрова несчастную, освобождённую, наконец, землю. И такая печаль охватывает сердце, такая скорбь о погибших людях, об опустошённой земле, что, кажется, печаль эта, глубокая, неистребимая, неутолимая, как карающая десница, когда-нибудь поднимется над подлой страной, выкормившей этих выродков, которые сейчас, теснимые нами, всё дальше отступают по снежным дорогам, уходящим на запад. А в ушах всё еще звучат слова сапёра: «Робёночка не пожалели», и я вижу его грозное каменное лицо в ту минуту, когда он произносит эти слова.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ
Три Спаса Нерушимых.
К 81-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне.
Во время Великой Отечественной войны Великий Новгород подвергся жестокому разрушению, были уничтожены большинство памятников его мирового художественного культурного наследия, совершены чудовищные злодейства над мирным населением города и окружающих областей, разграблено и расхищено имущество храмов, учреждений, заводов и домохозяйств. Указом Президиума Верховного Совета СССР 2 ноября 1942 года была создана Чрезвычайная Государственная Комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. 19 августа 1941 года Великий Новгород был занят войсками фашистской армии, среди которых была испанская Голубая дивизия. Конфискацией музейных и церковных ценностей занимались представители Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга с их последующим вывозом в Германию. Кроме них в изъятии художественных ценностей на северо-западе России участвовала служба охраны произведений искусства войсковой группы армий «Север».
«Господин Великий Новгород» – так называли свой город древние новгородцы. Не случайно именно в Новгороде был поставлен памятник тысячелетию Руси. Это один из самых старых русских городов. В летописи говорится, что в лето 859 года восстали словене, иначе говоря, новгородцы, и меря, и кривичи на варягов и изгнали их за море, и не дали им дани, и начали сами собою владеть и города ставить. Уже на заре своего образования Русское государство выступает, как государство многонациональное, в союзе всех населяющих его народов, борющееся за свою независимость.
Вот, что пишет ленинградец академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв: «Когда я вскоре после его освобождения попал в Новгород, над ним стояла оглушительная тишина. Мёртвая тишина заткнула мне уши. Мне казалось, что я не только оглох, но и ослеп. Я не видел привычного мне города. Под трагически большим небом была равнина, поросшая высокой травой. Кладбище без могил! Изредка тут и там торчали редкие остатки старых церквей. Толстые стены их были сплошь изранены, но они выдержали, устояли. Не выстояли только церкви и монастыри, широким кольцом окружавшие Новгород, – они полегли на поле брани. Волотово, Ковалёво, Сковородка – сколько названий, известных каждому искусствоведу! Все они погибли! Новгород стал грандиозным военным госпиталем, в котором врачи-реставраторы залечивали раны воевавшему за мир во всём мире русскому искусству!»
«Господин Великий Новгород» – так называли свой город древние новгородцы. Не случайно именно в Новгороде был поставлен памятник тысячелетию Руси. Это один из самых старых русских городов. В летописи говорится, что в лето 859 года восстали словене, иначе говоря, новгородцы, и меря, и кривичи на варягов и изгнали их за море, и не дали им дани, и начали сами собою владеть и города ставить. Уже на заре своего образования Русское государство выступает, как государство многонациональное, в союзе всех населяющих его народов, борющееся за свою независимость.
Вот, что пишет ленинградец академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв: «Когда я вскоре после его освобождения попал в Новгород, над ним стояла оглушительная тишина. Мёртвая тишина заткнула мне уши. Мне казалось, что я не только оглох, но и ослеп. Я не видел привычного мне города. Под трагически большим небом была равнина, поросшая высокой травой. Кладбище без могил! Изредка тут и там торчали редкие остатки старых церквей. Толстые стены их были сплошь изранены, но они выдержали, устояли. Не выстояли только церкви и монастыри, широким кольцом окружавшие Новгород, – они полегли на поле брани. Волотово, Ковалёво, Сковородка – сколько названий, известных каждому искусствоведу! Все они погибли! Новгород стал грандиозным военным госпиталем, в котором врачи-реставраторы залечивали раны воевавшему за мир во всём мире русскому искусству!»
Каждый из соборов, сооружённых и названных в честь Преображения Господня величав по-своему и хранит свою историю, но все они связаны незримо между собой Верой Православной их создателей и хранителей издревле, до наших дней и во веки веков. Старейший – Спас на Нередице, 1198, – был возведён князем Ярославом Владимировичем и расписан фресками артелью художников в память о гибели двух сыновей княжеской семьи. Фрески Спаса Нередицы украсили храм около десяти лет после того, как было создано «Слово о полку Игореве». Это время, когда зарождалось русское национальное единство.
Храм Спаса Преображения на Ковалёве, 1345, был монастырским до упразднения, а украшен фресками – неизвестными мастерами, число которых по разным исследованиям насчитывает до 20 человек, за несколько недель до Куликовской битвы, избавившей Русь от татаро-монгольского ига.
Фрески церкви Спаса Преображения на Ильине улице Торговой стороны Великого Новгорода, 1374, оставил нам в наследие знаменитый Феофан Грек, преемником искусства которого, стал Святой Андрей Рублёв. Со стен Спасов на нас взирают защитники Веры и Руси Православной, это духовные святые воины и воины, прославившие и уберегшие свою землю и народ. Тем и велики поражавшие во все времена сила и правда истории России, которую берегут для нас эти святые места.
«Одного взгляда на крепкие, коренастые памятники Великого Новгорода достаточно, чтобы понять идеал новгородца – доброго вояки, не очень обтёсанного, мужиковатого, но себе на уме <…> в его зодчестве – такие же, как сам он, простые, но крепкие стены, лишённые нарочитого узорочья, которое, с его точки зрения, «ни к чему», могучие силуэты, энергичные массы. Идеал новгородца – сила, и красота его – красота силы. Не всегда складно, но всегда великолепно, сильно, величественно, покоряюще. Такова же и новгородская живопись – яркая по краскам, сильная, смелая, с мазками, положенными уверенной рукой, с графами, прочерченными без колебаний, решительно и властно». Эти слова Игоря Эммануиловича Грабаря приводит Виктор Никитич Лазарев в своём исследовании «Искусство Новгорода» 1947 года издания.
Храм Спаса Преображения на Ковалёве, 1345, был монастырским до упразднения, а украшен фресками – неизвестными мастерами, число которых по разным исследованиям насчитывает до 20 человек, за несколько недель до Куликовской битвы, избавившей Русь от татаро-монгольского ига.
Фрески церкви Спаса Преображения на Ильине улице Торговой стороны Великого Новгорода, 1374, оставил нам в наследие знаменитый Феофан Грек, преемником искусства которого, стал Святой Андрей Рублёв. Со стен Спасов на нас взирают защитники Веры и Руси Православной, это духовные святые воины и воины, прославившие и уберегшие свою землю и народ. Тем и велики поражавшие во все времена сила и правда истории России, которую берегут для нас эти святые места.
«Одного взгляда на крепкие, коренастые памятники Великого Новгорода достаточно, чтобы понять идеал новгородца – доброго вояки, не очень обтёсанного, мужиковатого, но себе на уме <…> в его зодчестве – такие же, как сам он, простые, но крепкие стены, лишённые нарочитого узорочья, которое, с его точки зрения, «ни к чему», могучие силуэты, энергичные массы. Идеал новгородца – сила, и красота его – красота силы. Не всегда складно, но всегда великолепно, сильно, величественно, покоряюще. Такова же и новгородская живопись – яркая по краскам, сильная, смелая, с мазками, положенными уверенной рукой, с графами, прочерченными без колебаний, решительно и властно». Эти слова Игоря Эммануиловича Грабаря приводит Виктор Никитич Лазарев в своём исследовании «Искусство Новгорода» 1947 года издания.
Посмотрите на довоенные туристические планы города и на карту штурма Новгорода от 1 декабря 1943 года. Наши Храмы стояли ровно по линии фронта. Татьяна Анатольевна Ромашкевич – реставратор Спаса Нередицы рассказывала: «Когда прорвались наши войска, к разрушенной Нередице приехал военный корреспондент Виктор Александрович Сытин, а с ним два бойца – взрослый Митрофаныч и молодой парень Федя Харченко. Когда Сытин полез в завалы, Федя позвал всех посмотреть и показал на своей ладони лик (осколок фрески). Сытин воскликнул: «Федя, ты должен учиться!» Тот ответил: «Вернусь из Берлина – буду учиться!». Через 3 дня стало известно, что при прорыве Лужского рубежа снайпер Фёдор Харченко погиб. Ему было 22 года. Поднял взвод в атаку, за свой подвиг удостоен Золотой звезды Героя Советского Союза и захоронен в Новгородской Кремлёвской стене».
Михаил Матусовский в 1976 году напишет о тех событиях стихотворение
«Фашисты бьют по Спасу на Нередице»:
Не снится это мне сейчас, не бредится,
Иль это впрямь вершится Страшный Суд.
Фашисты бьют по Спасу на Нередице,
Какой уж день подряд фашисты бьют.
Эсэсовцы от страха будто спятили,
Они кромсают в клочья темноту,
И прямо на глазах у Богоматери
Осколочными лупят по Христу.
И ангелы, взлететь не в состоянии,
Распластывают крылья вдоль стены.
И мученики в нимбовом сиянии
На муки вновь и вновь обречены.
Все берега сковала гололедица.
За Волховом февральский ветер лют.
Фашисты бьют по Спасу на Нередице,
По сердцу человеческому бьют.
Как будто кулаками грянув по столу,
Нечистый сокрушает все подряд.
И в белых одеяниях апостолы,
Как пленники Майданека, горят.
Бушует смерч в осиннике и ельнике,
Исходит кровью мерзлая заря.
И гибнут чудотворцы и отшельники,
На этот раз чудес не сотворя...
Всё предавая пламени и гибели,
На всё и вся поставив свой сапог,
Они на ремешках солдатских выбили
Кощунственную надпись: "С нами Бог!"
По сообщениям ЧГК, опубликованным 5 мая 1944 года, из 2346 жилых домов в Великом Новгороде уцелело только 40. Практически разрушены были и три новгородских храма Спаса Преображения – хранители и защитники города и древней русской культуры. Великий Новгород был освобождён советской армией 20 января 1944 года.
Алексей Викторович Щусев с архитекторами возглавляемого им «Академпроекта» занимались работами по обеспечению восстановления облика разрушенного города. Академик Щусев в своём сообщении по проекту восстановления Новгорода в 1945 году свидетельствовал: «Вид Новгорода – пепелища, потряс меня. Новгород как таковой не существует, стоят только обгорелые стены. Ряд ценных памятников архитектуры совершенно разрушен, но подавляющее большинство памятников уцелело. Они стоят с пробоинами, растрескавшиеся, без крыш. Их необходимо немедленно чинить, и за это дело уже взялись энтузиасты-реставраторы».
Дмитриев Юрий Николаевич – заведующий отделом древнерусского искусства Государственного Русского музея в Ленинграде выступал свидетелем на Нюрнбергском процессе, был членом ЧГК в Великом Новгороде. Огромный вклад в возвращение архитектурного наследия и истории Новгорода внесли: начальник государственной инспекции по охране памятников и Новгородской реставрационной мастерской Сергей Николаевич Давыдов, архитектор-реставратор Григорий Михайлович Штендер создал ценные рисунки состояния Спаса на Нередице, Леонид Егорович Красноречьев – ещё один выдающийся архитектор-реставратор, учёный и художник. Работы продолжали каждый на своём участке на протяжении всей жизни:
Церковь Спаса в Нередицах – разбор завалов и упорядочение найденных фрагментов фресок Любовью Митрофановной Шуляк, сортировка и сборка фресок – Валерий Фёдорович и Татьяна Анатольевна Ромашкевичи;
Церковь Спаса Преображения на Ковалёве – реставрация фресок Александром Петровичем и Валентиной Борисовной Грековыми;
Церковь Спаса Преображения на Торговой стороне (на Ильине) – раскрытие фресок – Валерий Фёдорович и Татьяна Анатольевна Ромашкевичи.
Алексей Викторович Щусев с архитекторами возглавляемого им «Академпроекта» занимались работами по обеспечению восстановления облика разрушенного города. Академик Щусев в своём сообщении по проекту восстановления Новгорода в 1945 году свидетельствовал: «Вид Новгорода – пепелища, потряс меня. Новгород как таковой не существует, стоят только обгорелые стены. Ряд ценных памятников архитектуры совершенно разрушен, но подавляющее большинство памятников уцелело. Они стоят с пробоинами, растрескавшиеся, без крыш. Их необходимо немедленно чинить, и за это дело уже взялись энтузиасты-реставраторы».
Дмитриев Юрий Николаевич – заведующий отделом древнерусского искусства Государственного Русского музея в Ленинграде выступал свидетелем на Нюрнбергском процессе, был членом ЧГК в Великом Новгороде. Огромный вклад в возвращение архитектурного наследия и истории Новгорода внесли: начальник государственной инспекции по охране памятников и Новгородской реставрационной мастерской Сергей Николаевич Давыдов, архитектор-реставратор Григорий Михайлович Штендер создал ценные рисунки состояния Спаса на Нередице, Леонид Егорович Красноречьев – ещё один выдающийся архитектор-реставратор, учёный и художник. Работы продолжали каждый на своём участке на протяжении всей жизни:
Церковь Спаса в Нередицах – разбор завалов и упорядочение найденных фрагментов фресок Любовью Митрофановной Шуляк, сортировка и сборка фресок – Валерий Фёдорович и Татьяна Анатольевна Ромашкевичи;
Церковь Спаса Преображения на Ковалёве – реставрация фресок Александром Петровичем и Валентиной Борисовной Грековыми;
Церковь Спаса Преображения на Торговой стороне (на Ильине) – раскрытие фресок – Валерий Фёдорович и Татьяна Анатольевна Ромашкевичи.
В нашей библиотеке есть ссылка на материал Национального центра исторической памяти при Президенте Российской Федерации «Культурный геноцид. Преступления нацизма против культуры в годы Великой Отечественной войны». Вспомним, как ещё отражены подвиги наших солдат по спасению культурных ценностей в искусстве. Дипломная режиссёрская работа Никиты Михалкова (1970) «Спокойный день в конце войны». Вологодский паренёк Андрюша – солдат, раненный в ногу, его блистательно играет Сергей Никоненко, в полуразрушенной церкви спасает брошенные кем-то картины. Обязательно посмотрите этот фильм, в нём собрана прекрасная команда создателей, вложивших в рассказ всю свою душу и народность!
Или сюжет, представленный на картине художника Студии военных художников им. М.Б. Грекова Андрея Юрьевича Дроздова. Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев в спасённой нашими воинами Дрезденской галерее перед Сикстинской Мадонной Рафаэля.
Или сюжет, представленный на картине художника Студии военных художников им. М.Б. Грекова Андрея Юрьевича Дроздова. Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев в спасённой нашими воинами Дрезденской галерее перед Сикстинской Мадонной Рафаэля.
Как здесь не сказать о Савве Васильевиче Ямщикове, на мемориальной доске которому, установленной на музейной стене, высечена такая надпись: «С твёрдой верой в силу креста и слова стоявшему за Псков духовному воину. Благодарные псковичи».
Мы – свидетели настоящего подвига реставраторов Новгородских храмов, которые разбирали руины метр за метром, просеивая землю через свои руки, спасшие и восстановившие древние фрески из, казалось бы, невосстановимых обломков. Да, многие фрагменты были утрачены, разграблены, увезены, скрыты. Но эти люди сохранили и вернули для нас чудом выжившие святыни! Работа продолжается до сих пор, уже новые поколения реставраторов следуют новгородским традициям. Ровно таким же образом, как исследуют землю наши поисковые отряды, возвращающие из безвестия имена и судьбы, трагические события, героизм неустанной борьбы за нашу жизнь! Мы обязаны знать, помнить и чтить самоотверженную доблесть этих прекрасных людей!
Мы – свидетели настоящего подвига реставраторов Новгородских храмов, которые разбирали руины метр за метром, просеивая землю через свои руки, спасшие и восстановившие древние фрески из, казалось бы, невосстановимых обломков. Да, многие фрагменты были утрачены, разграблены, увезены, скрыты. Но эти люди сохранили и вернули для нас чудом выжившие святыни! Работа продолжается до сих пор, уже новые поколения реставраторов следуют новгородским традициям. Ровно таким же образом, как исследуют землю наши поисковые отряды, возвращающие из безвестия имена и судьбы, трагические события, героизм неустанной борьбы за нашу жизнь! Мы обязаны знать, помнить и чтить самоотверженную доблесть этих прекрасных людей!
С Днём Великой Победы!